Бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе

04.10.2019 DEFAULT 0 Comments

Общество как обьект философского анализа. Не только здесь и там, и. Этого, правда, не хватит на пару лыж, зато дает как раз пару отличных лыжных палок, и, возможно, они действительно намного суще-. Исходным пунктом для Хайдеггера является мысль о забвении бытия, о том, что философия и порожденная ею наука выпустила из внимания бытие и подменила его сущим. Финк, Ж. На это указывает и сам Хайдеггер, и многие исследователи, мнение одного из которых здесь уместно привести. Цель и назначение философии.

Хайдеггер рассуждает здесь образом, совершенно отличным от философской традиции осмысления Ничто. Парменид, родоначальник осмысления бытия в европейской философии, заложил онтологическую линию, вследствие которой считалось, что несушего, небытия нет, в отличие от бытия, которое только и может быть мыслимо. И именно в этом пункте Хайдеггер соответствует парменидовской линии своим утверждением того, бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе, что небытие не может быть предметом мысли, что оно никаким образом не дано мышлению.

Но в целом Хайдеггер противоречит парменидовскому отношению к негативности, согласно которому, небытия нет, оно невоспринимаемо не играет никакой роли в жизни человека. Итак, европейская метафизическая традиция, начиная с Парменида вплоть до Гегеля, рассматривает проблему Ничто негативности внутри рациональной сферы.

Негативное анализируется исходя из сущего, понимается как недостаток сущего и означает неистинное, фальшивое, обманчивое, непостоянное. Как раз поэтому Хайдеггер считает, что традиция еще не продумала Ничто, еще не дошла до Ничто.

Хайдеггер считает, что Парменид прав по отношению к Платону, то есть в том отношении, что Ничто не может быть предметом мысли. Ничто не должно сводиться к сущему, не должно рассматриваться как его недостаток, оно является чем-то принципиально иным, чем сущее. Но мы никогда не можем ухватить все доклад на возникновение искусства и религии в его безусловной совокупности, мы всегда имеем дело с тем или с этим, мы привязаны к какому-то определенному [49] сущему, а о ряде других, возможно, и не подозреваем.

В каких же случаях это происходит? Это происходит в те моменты, когда мы захвачены каким-то фундаментальным настроением, например. Глубокая тоска приоткрывает сущее в целом. Поггелер отмечает. В страхе человек испытывает чувство тесноты. В страхе весь окружающий мир и все в мире кажется внезапно лишенным своего значения, опустошенным, мы тонем в безразличии к утерявшим свой смысл вещам, и мир словно рушится из-за своей никчемности.

В страхе обнаруживается крушение всего окружающего, все вещи ускользают, земля уходит из-под ног. Страх и угроза страха подступают отовсюду и нельзя установить локализацию страха.

Нам становится жутко. Мы становимся открытыми жути die Unheimlichkeitлишенности крова, всякой помощи, защиты, чувству бездомности, небезопасности. Этот опыт беспочвенности, зависания превращает человека в чистое здесь-бытие, в чистое присутствие. Поскольку все реальности мира исчезли, мир как таковой стал более близким, как бы очистился с исчезновением предметов и реальностей, которые обычно маскируют.

Таким образом, страх открывает нам, что мы погружены в бытие, брошены в нем без защиты и помощи, чтобы существовать даже без явного желания делать. Страх рождается из нашего положения и раскрывает нам. В страхе Ничто выступает одновременно со всей совокупностью сущего, со всем сущим в целом, которое ускользает. В настроении страха вещи ускользают, отдаляются от нас, становятся нам безразличными, но в тоже время они и поворачиваются к нам, и мы уже имеем дело с сущим как таковым.

Двусмысленность страха ужаса связана с тем, что она показывает одновременно и сущее, и Ничто, то есть Ничто находится внутри сущего. Ничто отсылает от себя, оно отсылает к тонущему, ускользающему сущему. Ничто не уничтожает и [50] не отрицает сущее, оно само ничтожествует, говорит Хайдеггер, но не производит этого с сущим.

Таким образом очевидно, что страх содержит в себе прорыв в новое, более фундаментальное понимание бытия. Хайдеггер уже не отвечает на него как Лейбниц, что бытие лучше небытия.

Бытие остается открытым, и мы не знаем, что готовит нам сущее. Итак, бытие, в отличие от сущего, становится доступным через Ничто. Различие бытия и сущего имеет в концепции Хайдеггера огромное значение, что заметно также в его концепции Ничто. Бытие, как и Ничто, в отличие от сущего, не является предметом науки, его нельзя сделать объектом логических изысканий, т.

Отсюда следует знаменитое хайдеггеровское определение экзистенции, человеческого существования как выдвинутости в Ничто. Человеческое существование выдвинуто в Ничто, оно выступает за пределы своего сущего, трансцендирует. Но у Хайдеггера трансценденция не наделяется чертами чего-то позитивного например, Богатрансценденция понимается Хайдеггером как выход за пределы бытия, за пределы всего сущего в целом, и в качестве такового является существенной характеристикой Dasein.

Но выдвинутость человека в Ничто означает именно онтологическое свойство человека. По этой же теме по инициативе Ж. Бофре Хайдеггер участвовал в коллоквиумах во Франции в году.

Хайдеггер отсчитывает рождение гуманизма от Рима, где под гуманизмом понимается культивирование человечности, в той или иной мере обращенное к греческому миру, к античности и противопоставляемое варварству готики. Гуманизм метафизичен, и это означает: он не спрашивает об отношении бытия к человеческому существу, не понимает и не знает этот вопрос.

Метафизический гуманизм считает, что рацио, заложенное в механизм бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе, является подлинной сущностью человека, в основе этого мнения лежит метафизическая трактовка человека как animal rationale. Причисление Сартром хайдеггеровской философии к атеистическому направлению экзистенциализма Хайдеггер оценивает как опрометчивое, ошибочное заявление, отмечая, что мысль, ориентирующаяся на истину бытия, не может быть ни теистической, ни атеистической.

Хайдеггер многократно подчеркивает, что человек не властелин, а пастух бытия. И это отношение человека по отношению к бытию бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе самим бытием. И только поэты и мыслители дают иногда слово истине бытия в своем речении. Мысль об истине бытия по этим причинам не является систематичной, а историчной, как исторична и эк-зистенция человека.

Итак, Хайдеггер пытается мыслить бытие не опираясь ни на метафизику, ни на мифологию. И эту попытку Хайдеггер свершает поэтапно. Человек показывается Хайдеггером в этой работе как существо, которому дано стоять в просвете бытия, выстаивать в нем, и более того, даже хранить свечение. Исходя из этого эк-зистенция объясняется как место, в котором устраивается истина бытия, как стояние в просвете.

На основании этого можно заключить, что философия Хайдеггера не является экзистенциализмом, как бы этого не хотел Сартр. На это указывает и сам Хайдеггер, и многие исследователи, мнение одного из которых здесь уместно привести.

Период бытийно-исторического мышления в философии Хайдегера не исчерпывается затронутыми нами работами. Краткий обзор идей Хайдеггера в очередной раз для меня подтвердил, что философия - многоумное переливание из пустого в порожнее и поиск истин в словесных каламбурах, производимый с глубокомысленной до реферат виды уголовного рожей.

Ни одно из произведений этого как и всех других философов не приблизило человечество к решению тех задач которыми он занимался. Какого хрена, меня, инженера, аспиранта, заставляют читать эту отрыжку сознания вместо того чтобы заниматься своими прямыми вопросами. Почему Хайдеггер связывает бытие с временем, ему важно было сдвинуть бытие бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе мёртвой точки, чтобы выйти на объект сопротивления для бесполого Тела, что и было замысловатым философским занятием.

Потом история 20 века реферат временности бытия ушёл к идее ничто, что бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе уже, бытие и есть ничто, как существующее. Разумеется этим ничто может выступать только бесполое Тела, как природное, и вне объекта сопротивления. Хайдеггер начинает свое произведение с утверждения о том, что мы и сегодня не имеем ответ на вопрос [бытия] Платона" - вопрос рано задан, когда отсутствует индивид, пустота начинает проясняться с его проявлением только, чего при Платоне не.

Знание начинается от пустоты, а где пустота, как её прочувствовать или ощутить, Платону было неведомо. Мистический настрой философии занимал более двух тысяч лет, до изобретения человека, только намёка на индивида, и Хайдеггер завязан был слишком на проблемах совершенно не стоящих внимания, как и прочие.

Ещё до 15 века немало мудрецов сомневалось что женщина человек и писали научные трактаты на эту тему. Поэтому в данном трактате автор ставит перед собой цель повторить поставленный еще в античности вопрос о бытии и заняться интерпретацией времени как возможного горизонта бытия" - Хайдеггер прав, подмена бытия сущим действительно имеется, и связано это с тем же феноменом индивида, который никогда не осознаётся большинством философов, но время здесь абсолютно не причём, бытие вне времени, как и сущее, и бытие не имеет отношения к сущему.

Политик всегда подменяет бытие сущим, говоря например о традициях и свободах относящихся к сущему. Согласно первому из них, бытие является самым общим понятием" - представление о пустоте не может быть общим, оно частное, и поэтому не стоит внимания.

Дело идет по существу и с необходимостью о готовности. Эта принципиальная позиция, возможно, — а поначалу неизбежно, — обретается в метаниях и на ощупь, но как раз в этой необеспеченности ее специфическая жизненность и сила, в которой мы нуждаемся, чтобы вообще здесь что-то понять.

Если мы не вложим от себя это: охоту пуститься в рискованное предприятие человеческой экзистенции, вкус ко всей зага. Мало того, грядущие годы и времена примут тогда кривой и тягучий ход с ухмыляющимся благополучием в конце. Мы понимаем только: здесь требуется какое-то другое прислушивание, чем когда мы принимаем к сведению и затверживаем данные исследований или ход научного доказательства, вернее: просто собираем их в большом сундуке памяти.

И тем не менее все во внешнем устройстве такое же: аудитория, кафедра, доцент, слушатели, только там — о математике, там — о греческой трагедии, а здесь — о философии. Если последняя, однако, — что-то совершенно иное, чем наука, и тем не менее та внешняя форма науки сохраняется, то философия как бы прячется, не обнаруживает себя напрямую. Хуже того, она выдает себя за нечто, чем совершенно не является.

Это ни просто ее чудачество, ни какой-то порок, но принадлежит к позитивному существу метафизики. Что именно? Наше предварительное рассмотрение касательно философии закончится только когда мы сделаем указание на эту двусмысленность, позитивно характеризующую существо метафизики и философии. Мы разберем относительно сущностной двусмысленности метафизики бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе вещи: 1 двусмысленность в философствовании вообще; 2 двусмысленность в нашем философствовании здесь и теперь, в поведении слушателей и в поведении преподающего; 3 двусмысленность философской истины как таковой.

Мы разберем эту двусмысленность философии не для развертывания некой психологии философствования, но для пояснения требующейся от нас принципиальной позиции, чтобы во всех будущих разбирательствах мы вели сами себя с большей ясностью взгляда и отбросили ложные ожидания, будь то завышенные или заниженные.

Двусмысленность в философствовании вообще: неуверенность, является или нет философия наукой и мировоззренческой проповедью. Эта двусмысленность нам уже вчерне знакома. Философия выступает и выглядит как наука, не будучи таковой. Философия кажется похожей на мировоззренческую проповедь, тоже не будучи ею.

Эти два рода видимости, мнимой похожести, объединяются, и двусмысленность становится оттого особенно навязчивой. Если философия предстает в виде науки, то нам не уйти и от мировоззрения. Философия выглядит научным обоснованием и описанием мировоззрения, будучи, однако, чем-то иным. Эта двоякая видимость, научности и мировоззрения, придает философии постоянную неудостоверяемость. С другой стороны, философия требует — так поначалу кажется — применять свои познания как бы на практике, претворяя их в фактическую жизнь.

Но всегда же и оказывается, что эти нравственные усилия остаются вне философствования. Похоже, что творческая мысль и мировоззренчески-нравственные усилия должны сплавиться воедино, чтобы создать философию.

Бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе 6194

Поскольку философию знают большей частью лишь в этом двусмысленном двоящемся облике как науку и как мировоззренческую проповедь, люди силятся воспроизвести этот двоящийся облик, надеясь оказаться так вполне на высоте.

Тогда рождаются те двуполые образования, которые без мозга, костей и крови влачат литературное существование.

Возникает нечто вроде научного трактата с довеском или вставками морализирующих наставлений, или появляется более или менее добротная проповедь с применением научных выражений и форм мысли.

Метафизическая мысль есть мышление охватывающими понятиями в этом двояком значении: мысль, нацеленная на целое и захватывающая экзистенцию. Заключительное примечание к разрешению математически трансцендентальных идей и предварительное замечание, касающееся разрешения динамически трансцендентальных идей Выше мы изобразили в виде таблицы антиномию чистого разума во всех трансцендентальных идеях, указав. Хуже того, она выдает себя за нечто, чем совершенно не является. Нам становится жутко. Мы поймем это, если посмотрим, как Фома обосновывает это отождествление первой философии, метафизики и теологии.

То и другое может выглядеть чем-то вроде философии, ничуть не будучи ею. Или же наоборот: вещь может. Или еще: диалог с глазу на глаз без намека на научные терминологию и реквизит, обычная беседа — и тем не менее строжайшее мышление в предельных философских понятиях от начала и до конца. Так что философия фигурирует на рынках в разнообразных обманчивых видах или еще и надевает маски.

Бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе 5621

То все внешне похоже на философию, но на деле вовсе не она; то вовсе никакой видимости философии, но налицо именно. Опознать ее может только тот, кто интимнейше фундаментальное нею сроднился, т.

То же в совершенно особенном смысле справедливо и относительно нашего собственного предприятия в этом лекционном курсе. Двусмысленность в нашем философствовании бытие и. Двусмысленность философии, однако, всегда обостряется — а не исчезает, как можно было бы думать настроение там, где усилия направляются подчеркнутым образом на нее, бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе в нашей ситуации здесь и теперь: философия — учебный предмет, экзаменационный предмет, дисциплина, по которой, как по другим дисциплинам, защищают диссертации.

Для учащихся и преподавателей философия имеет всю видимость одного из общих курсов, но которому читаются лекции. Мы соответственно и ведем себя: тоже слушаем курс — или пропускаем. Ничего особенного не происходит, просто что-то не состоялось. Есть же у нас для чего-нибудь академическая свобода?

Мы даже кое-что вдобавок приобретем и сэкономим десять философское лекционных взносов. Этого, правда, не хватит на пару лыж, зато дает человека раз пару отличных лыжных палок, и, возможно, они действительно намного суще.

Она ведь, может быть, одна пустая видимость — кто знает. Не исключено, однако, что мы все-таки упустим какой-то существенный шанс. Жуть в том, что мы этого вообще не ощущаем и, возможно, вообще никогда не эссе что мы все равно сможем говорить здесь, в университетских аудиториях, ничуть не менее важные вещи, чем другие, кто слушает философию и, пожалуй, даже цитирует Хайдеггера.

А если мы не пропускаем, посещаем курс, то отпадет ли двусмысленность? Изменится ли что для глаза? Не все ли сидят с равно внимательным или равно скучающим видом? Лучше ли мы соседа оттого, что скорее схватываем, или просто ловчее и речистее, — скажем, больше других поднаторели на философских семинарах в философской терминологии? Но, возможно, — причем невзирая на все это, — нам не хватает самого существенного, чем другой — будь то всего лишь какая-нибудь студентка — как раз обладает.

Мы — вы как слушатели — непрестанно осаждены и подстерегаемы некой двусмысленной сущностью: философией. И тем более преподаватель.

[TRANSLIT]

Чего он только не в силах доказать, в каких только лесах понятий и терминологии он не бродит, какой только научный аппарат не вводит в дело, — так что бедного слушателя берет тоска. Преподаватель может дать понять, что с ним в мир впервые вступает философия как абсолютная наука.

Чего только не возвещает он самоновейшими лозунгами о мировой ситуации, о духе и о будущем Европы, о грядущей эпохе и о новом Средневековье! С какой неподражаемой серьезностью он может говорить о положении университета и об университетской машине, вопрошать, что есть человек, переходное звено эволюции или оскорбление богам.

Может быть, он комедиант — кому это знать? Если даже нет, как все-таки противоречиво его начинание: философствование есть последнее выговаривание, то предельное, бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе чем человек уединяется до своего чистого вот-бытия, а преподаватель между тем разглагольствует перед массами? Зачем, если он — философствующий, расстает. А главное, какое опасное начало эта двусмысленная позиция! Просто ли мы разглагольствуем перед толпой или — если вглядеться зорче — убеждаем ее, убеждаем в опоре на авторитет, которого у нас совершенно нет, но который по разным причинам большей частью все-таки в разных формах как-то берет свое, даже если мы его вовсе не желаем?

В таком случае на чем же держится этот авторитет, с помощью которого мы молчаливо убеждаем? Не на том, что мы действуем по заданию некой высшей власти, и не на том, что мы мудрее и умнее других, но единственно на том, что нас не понимают.

а) Выдавание себя философией за нечто всех касающееся и всем доступное

Лишь пока нас не понимают, этот сомнительный авторитет работает на. Когда нас начинают понимать, то обнаруживается, философствуем мы или. Если мы не философствуем, весь авторитет сам собой разваливается. Если философствуем, то его вообще никогда не. Тогда просто становится ясно, что философствование присуще в принципе каждому человеку, что некоторые люди могут или должны иметь странный удел — быть для других побуждением к тому, чтобы в них пробудилось философствование.

Так что учащий не изъят из двусмысленности, но уже тем, что он выступает как учащий, он распространяет вокруг себя некую кажимость. И всякое чтение философских лекций — будь они философствованием или нет — есть двусмысленное начинание, чего в науках не бывает.

На все сказанное о двусмысленности философствования вообще и нашего в частности могут возразить: пусть фактически всегда имеет место среди прочего определенная кажимость, неподлинность, неоправданное авторитарное воздействие, но в конечном итоге и прежде всего дело ведь решается на чисто предметной почве доказательства.

Одиночка имеет лишь ровно столько веса, сколько он приводит доказательных доводов, посредством доказанного понуждая других к согласию. Чего только не доказывали и не выдавали за доказанное в философии — и что же? Бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе во. Что, собственно, доказуемо?

Возможно, доказуемо всегда только по существу маловажное. Возможно, то, что поддается и соответственно подлежит доказательству, в принципе мало чего стоит. Если, однако, философствование касается чего-то существенного, может ли оно тогда оказаться и обречено ли соответственно оставаться чем-то недоказуемым? Вправе ли философия идти путем произвольных утверждений?

Как тогда вообще обстоит дело с истиной иван шмелев господне реферат философии? Сходны ли черты философской истины с очевидностью научного тезиса или она нечто в принципе другое? Мы подходим тут к вопросу о глубочайшей внутренней двусмысленности философии. Истина философии и ее двусмысленность. В предыдущей части предварительного рассмотрения мы получили первоначальную характеристику метафизики, — она есть мышление в предельных вбирающих понятиях, спрашивание, которое в каждом вопросе, а не только в конечном итоге спрашивает о целом.

Всякий вопрос о целом захватывает и спрашивающего, ставит его исходя из целого под вопрос. Мы попытались охарактеризовать это целое с одной стороны, воспринимающейся как нечто психологическое, — со стороны того, что мы назвали двусмысленностью философствования. Эту двусмысленность философии мы рассматривали пока в двух аспектах: во-первых, ее двусмысленность вообще, и во-вторых — двусмысленность нашего философствования здесь и.

Двусмысленность философии вообще означает, что она представляется наукой и мировоззрением, не будучи ни тем, ни другим. Она приводит нас к невозможности удостовериться, является ли философия наукой и мировоззрением или.

Эта общая двусмысленность обостряется как бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе тогда, когда мы отваживаемся преподнести нечто.

Кажимость так не устраняется, а нагнетается. Это — кажимость в двояком смысле, задевающая вас, слушателей, и меня; кажимость, которую никогда не устранить по причинам, в которые нам еще предстоит вникнуть. Эта кажимость для преподавателя много упрямее и опаснее, потому что за него всегда говорит определенный нежеланный авторитет, который выражается в своеобразном трудноуловимом убеждении других, — убеждении, чья опасность очень нечасто дает себя распознать.

Убеждение, заложенное во всяком преподавании философии, не исчезает и тогда, когда выдвигается требование сплошного обоснования всего и доказательства как решающего критерия. Тезис, что в конечном счете, ограничившись плоскостью доказуемого, можно в принципе устранить всякую двусмысленность, восходит к еще глубже залегающей презумпции: что и в философии, как везде, доказуемое есть вообще существенное. Но это, возможно, заблуждение; возможно, доказуемо только то, что по существу маловажно; и, возможно, все то, что требуется сперва доказать, не имеет в себе никакого внутреннего веса.

Так эта последняя попытка устранения двусмысленности посредством ограничения доказуемым ведет к вопросу, каков же характер философской истины и философского познания, можно ли здесь вообще говорить о доказуемости. Оставим пока в стороне то своеобразное обстоятельство, что вопрос о философской истине ставился редко, да и то лишь мимоходом.

Такое положение не случайно, оно коренится как раз в двусмысленности философии. Двусмысленность философии соблазняет человека дать философии в союзники и водители здравый смысл, который столь же двусмысленно предписывает, что надо думать о ней и настроение эссе истине.

Мы сказали: философствование есть выговаривание и размежевание, касающееся последних и предельных вещей. Что философия есть нечто в таком роде, знает даже повседневное сознание, хотя оно истолко. Ближайшим образом философия представляется чем-то таким, что, во-первых, каждого касается и до каждого доходит, и, во-вторых, является предельным и высшим.

Философия есть нечто такое, что касается каждого. Она не привилегия какого-то одного человека. В этом, пожалуй, не приходится сомневаться. Но повседневное сознание делает отсюда молчаливый вывод: что каждого касается, до каждого должно доходить. Оно должно быть само собой каждому доступно.

Непосредственно — значит любому человеку с улицы, без всяких дальнейших затрат для четкого и здравого рассудка. А что и так само собой до каждого доходит — это, каждый знает, высказывания вроде дважды два четыре, поддающиеся расчету, находящиеся не вне контроля каждого, не вне того, что каждый без долгих слов способен принять в расчет.

Расчет — вещь доходчивая, как дважды два четыре. Чтобы такого рода вещь усвоить, требуется минимальная затрата человеческой субстанции, если вообще требуется.

Подобные общезначимые истины мы понимаем, вовсе не рискуя нашим человеческим существом в его основе. Это понимаю я, это понимает вообще всякий человек, будь он ученый или крестьянин, джентльмен или мошенник, будь он близок самому себе и захвачен или потерялся в случайном и запутался в.

Философия касается каждого. Поэтому она — для каждого, как каждый естественным образом и считает. Философская истина, именно поскольку она каждого касается, должна доходить до каждого, в согласии с повседневным критерием доходчивости.

Этим непосредственно предполагается: то, что до каждого доходит, содержит в себе порядок и способ, каким оно до каж. Доходчивость предписывает, что вообще может быть истинным, как должна выглядеть истина вообще и философская истина, в частности. Философия есть последнее, предельное. Как раз такое каждый должен иметь и уметь иметь в прочном обладании.

Как высшее оно должно быть и надежнейшим — это всякому очевидно. Оно должно быть достовернейшим. То, что доходит до каждого само, без человеческого усилия, должно обладать высшей достоверностью.

И вот посмотрите — то, что каждому и так доступно безо всяких, вроде дважды два четыре, известно нам в своем предельном проявлении как математическое познание. Оно во всяком случае, как опять бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе всякий знает, есть высшее, самое строгое и самое достоверное познание. Так что вроде бы мы имеем тут идею и масштаб философской истины, вытекающие из того, чем является и должно быть философствование. Декарт, определивший основополагающую установку новоевропейской философии, — чего другого хотел он, как не придать философской истине математический характер и вывести человечество из сомнения и неясности?

Вот, кажется, самое глубокое и самое емкое подтверждение того, что люди естественным образом выставляют как абсолютную истину в философии для каждого. Но если с такой уж очевидностью ясно, что философская истина есть абсолютно достоверная истина, то почему именно она не дается никаким усилиям философии?

Не видим ли мы, наоборот, во всей истории философии, что касается ее усилий добиться абсолютной истины и достоверности, постоянно одну катастрофу за другой? Мыслителям вроде Аристотеля, Декарта, Лейбница и Гегеля приходится мириться с тем, что их опровергает какой-нибудь докторант. Катастрофы эти настолько катастрофичны, что те, кого они касаются, даже не замечают.

Не следует ли нам из опыта всей предшествующей судьбы философии как абсолютной науки сделать вывод, что с подобной целью надо окончательно распрощаться? Против такого вывода могли бы возразить: во-первых, хотя два с половиной доклад на тему костюм истории западной философии представляют изрядный промежуток времени, их все же недостаточно, чтобы сделать то же заключение относительно всего будущего; во-вторых, поскольку нельзя таким образом судить и рядить по прошлому о грядущем, то возможность, что усилия философии однажды все-таки увенчаются успехом, надо оставить принципиально открытой.

На оба упрека следует ответить: мы отказываем философии в характере абсолютной науки не потому, что она бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе ничего пока eine не достигла, а потому, что такая идея существа философии приписывается последней на почве ее двусмысленности, и потому, что эта идея подрывает философию в ее глубочайшей сути. Оттого мы вкратце указали на происхождение этой идеи.

Что значит — предписать философии в качестве мерила познания и идеала истины математическое знание? Это означает бытие человека менее как сделать совершенно необязывающее и по своему содержанию самое пустое познание мерилом для самого обязывающего и полного — т. Так что нам нет никакой необходимости даже и оставлять открытой возможность того, что философии в конечном счете все же удастся еще однажды ее мнимое де. Если мы с самого начала в принципе отклоняем связь между математическим и философским познанием, то мотив этого именно тот, который мы назвали: математическое познание в себе по своему содержанию, хотя оно в предметном смысле заключает большое богатство, есть наиболее пустое познание, какое только можно помыслить, и в качестве такового — одновременно наименее обязывающее для человека.

Отсюда гот примечательный факт, что некоторые математики уже в возрасте ти лет могли делать великие статус казахского языка в республике казахстан эссе. Математические познания не обязательно должны бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе на внутреннюю субстанцию человека.

Для философии подобное в принципе настроение эссе. Самое пустое и одновременно всего меньше связанное с существом человека знание, математическое, не может стать мерилом для самого полного и обязывающего знания, какое можно помыслить: философского.

Вот подлинная причина — обозначим ее пока лишь вчерне, — почему математическое знание нельзя выставлять перед философским знанием как идеал. Укорененность философской истины в судьбе человеческого вот-бытия. Если мы так расправляемся с возражениями, отстаивая тезис, что философское познание, коротко говоря, не математическое в широком смысле и не имеет характера абсолютной достоверности, то не грозит ли нам другое, намного более колкое возражение, сводящее как будто бы на нет все наши предыдущие выкладки?

Не сможет ли каждый без труда встать на нашем пути и сказать: стоп! Но это, как раз это — что она не есть абсолютно достоверное познание, — надо думать, уж абсолютно достоверно. Вы провозглашаете этот абсолютно достоверный тезис в философской лекции. Нет, довольно с нас софистики, до краев полной такими ненаучными демаршами. Утверждать с претензией на абсолютную достоверность, что не существует никакой абсолютной достоверности, — вот самая хитрая уловка, какую можно придумать, но такие вещи как раз очень недолговечны.

В самом деле, как им устоять перед только что представленным возражением? Поскольку аргумент, перед нами сейчас явившийся, не сегодня только родился, но всплывает на поверхность снова и снова, мы должны разглядеть его весь целиком и уловить в его формальной прозрачности. Разве этот аргумент не убедителен? Вот он: нелепо, самопротиворечиво с абсолютной достоверностью утверждать отсутствие абсолютной достоверности, ибо тогда остается по крайней мере эта достоверность — что нет никакой, а это ведь значит: какая-то достоверность имеется.

Конечно, он настолько же убедителен, насколько пошл; и он настолько же пошл, насколько во все времена оставался недейственным. Не может быть случайностью, что этот по видимости непоколебимый аргумент тем не менее ничему не преграда. Но мы хотим не апеллировать снова к недейственности этого аргумента в предшествующей истории, фундаментальное философское пригласить задуматься о двух вещах.

Первое: именно поскольку этот аргумент всегда так легко предъявить, — именно потому он по существу ничего не говорит. Он совершенно пуст и необязывающ. Это аргумент, по своему внутреннему содержанию вообще относящийся не к философии, а к формальной казуистике, призванной отбросить всякого говорящего назад, к самопротиворечию.

Бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе 2836389

Чтобы данный аргумент имел убедительную силу и значимость, приписываемые ему в подобных обстоятельствах, следовало бы все-таки — по крайней мере в духе тех, кто хочет видеть все построенным на такой достоверности и на достоверных доказательствах, — иметь сперва доказательство того, что этот пустой трюк с формальным самопротиворечием пригоден нести на себе и опреде.

Такое доказательство до сих пор не только не представлено, но даже и необходимость его не осознана, тем более не понята людьми, манипулирующими названным аргументом. Мы ведь не утверждаем и никогда не станем утверждать, будто абсолютно достоверно, что философия не есть наука.

Определение БЫТИЯ

Почему мы оставляем это не удостоверенным? Разве потому, что мы все-таки оставляем открытой возможность для нее быть чем-то вроде науки? Никоим образом, но потому, что мы как раз не знаем и никогда не сможем знать с абсолютной достоверностью, философствуем ли мы вообще во всех наших разбирательствах. Если мы не можем в этом смысле быть уверены в собственном действии, то как мы собираемся взваливать на него какую-то абсолютную достоверность? Мы в своем философствовании не удостоверены. В таком случае, может быть, она, философия, непосредственно в самой себе обладает абсолютной достоверностью?

Нет, потому что это вот, — то, что мы в своем философствовании не удостоверены, — вовсе бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе случайное свойство философии применительно к нам, но принадлежит ей самой, коль скоро она человеческое. Философия имеет смысл только как человеческий поступок. Ее истина есть по существу истина человеческого вот-бытия. Истина философствования укоренена в судьбе человеческого вот-бытия. А это вот-бытие сбывается в свободе. Возможность, перемена и ситуация темны.

Присутствие расположено прежде возможностей, которые оно не предвидит. Оно подвержено перемене, которую не знает. Оно движется постоянно в ситуации, которою не владеет. Все принадлежащее к экзистенции вот-бытия принадлежит с равной существенностью к истине философии.

Говоря так, мы знаем это отнюдь не с абсолютной достоверностью, знаем также и не с долей вероятности, представ. Мы знаем все это знанием особого рода, отмеченного взвешенностью между достоверностью и недостоверностью, — знанием, в которое мы врастаем только посредством философствования.

Ибо когда мы это так просто проговариваем, возникает лишь опять все та же видимость аподиктических эссе культура речи в моем, в которых человек не участвует. Видимость исчезнет, когда мы изменим содержание. Но если мы сами не знаем, философствуем мы тут или нет, то не начинает ли все колебаться? Все неизбежно должно прийти в колебание.

Ничего другого, насколько дело в нас, мы не вправе ожидать. На иное мы могли бы рассчитывать только в функции государства курсовая работа 2015, если бы нам было обеспечено, что мы, что каждый из нас — некое божество или сам Бог. Тогда и философия тоже стала бы совершенно излишней, тем более — наше разбирательство относительно. Потому что Бог не философствует, — коль скоро философии, как говорит уже и ее название, этой любви к Философия — противоположность всякой успокоенности и обеспеченности.

Она воронка, в середину которой затягивает человека, чтобы только так он без фантазирования смог понять собственное вот-бытие. Именно поскольку правда такого понимания есть нечто последнее и предельное, она имеет постоянным и опасным соседом высшую недостоверность. Никто из познающих не стоит каждый момент так тесно к краю ошибки, как философствующий. Кто этого еще не понял, тому никогда и не мерещилось, что по-настоящему называется философствованием. Последнее и предельное есть самое опасное и необеспеченное, и все обостряется еще тем, что это последнее и предельное, собственно, должно быть само собой разумеющимся, достовернейшим для каждого, под таким видом философия ведь и выступает.

В угаре идеи философии как абсолютного знания люди обычно забывают об этом опасном соседе философствования. Разве что запоздало вспомнят как-нибудь с похмелья. Оттого и редко пробуждается подлинная фундаментальная настроенность, которая была бы на уровне этой глубочайшей двусмысленности философской истины.

Нам бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе еще совершенно неведомо это — эта элементарная готовность к опасности философии. Поскольку она нам неведома и уж заведомо на нас не действует, поскольку среди тех, кто занимается философией, но не философствует, редко, если вообще когда, дело доходит до философского диалога.

Пока этой элементарной готовности бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе внутренней опасности философии нет, до тех пор не произойдет никакой философствующей дискуссии, какая бы масса статей с взаимными нападками ни появлялась в журналах. Они все хотят друг перед другом надоказывать всяких истин и забывают при этом единственную настоящую и труднейшую задачу — поднять собственное вот-бытие и вот-бытие других до плодотворной вопросительности.

Вовсе не случайно то, что с возникновением ясно выраженной тенденции возвести философию в ранг абсолютной науки, у Декарта, сразу же особенным образом бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе о себе знать своеобразная двусмысленность философии.

Основной тенденцией Декарта было превращение философии в абсолютное познание. Именно у него мы обнаруживаем нечто примечательное. Философствование начинается тут с сомнения, и похоже на то, как если бы все ставилось под вопрос. Но только похоже. Присутствие, Я эго вовсе не ставится под вопрос, Эта видимость и эта двусмысленность критической установки тянется через всю ново- европейскую философию вплоть до последней современности.

Мы имеем тут дело в самом лучшем случае с научно-критической, но никак не с философски-критической установкой. Ставится под вопрос —.

Картезианская установка в философии принципиально не может поставить вот-бытие человека под вопрос; она тогда заранее погубила бы себя в своем специфическом замысле. Она и с нею все философствование Нового времени, начиная с Декарта, вообще ничем не собираются рисковать.

Наоборот, принципиальная картезианская установка заранее уже знает или думает, что знает, что все поддается абсолютно строгому и чистому доказательству и обоснованию. Чтобы доказать это, она необязывающим и неопасным образом критична — критична так, что заранее обеспечивает себя, что с ней, предположительно, ничего не произойдет.

Возможность, перемена и ситуация темны. И эту попытку Хайдеггер свершает поэтапно. Platonis Opera. Метафизика как философствование, как наше собственное, как человеческое дело — как и куда прикажете ускользать от нас метафизике как философствованию, как нашему собственному, как человеческому делу, когда мы сами же люди и есть?

Почему так получается, мы начнем понимать в дальнейшем. Пока мы состоим в таких отношениях к себе и бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе вещам, мы стоим вне философии.

Самостояние философствования. Вглядывание в многостороннюю двусмысленность философствования действует отпугивающе и заставляет в конце концов задумываться о всей бесплодности подобного дела. Специфика философского познания социальной действительности.

Общество как обьект философского анализа. Общество как система и его и его базовые структуры. Законы природы и законы общества. Экономические и духовные основы общественной жизни. Философская проблема хозяйства. Причины и цели хозяйственной деятельности. Ценность и смысл труда.

Своеобразие философского взгляда на историю в сравнении с религиозно-мифологическим и историографическим. Бердяев н. О сущности исторической реальности н. Сущность и основные черты циклических концепций исторического развития. Идея тождественности и подобия циклов. Теория культурно-исторических типов н. Данилевский. Тойнби. Сущность и основные черты линейных концепций исторического развития. Ясперс. Понятие и предмет философской антропологии. Основные проблемы. О двух видах антропологии - физической и прагматической.

Отчет по ознакомительной практике для бгэу бухгалтерский учетРеферат восковые базисы с окклюзионными валикамиРеферат на тему история физики
Реферат неспецифические воспалительные заболевания в гинекологииСоциология в системе общественных наук рефератРеферат финансовая система швеции
Реферат по теме легкая атлетика бегЧеловек и биосфера докладГипотезы происхождения солнечной системы реферат

Структура природы человека: биологическая, социальная, духовная. Социальная среда и духовный мир человека. Уникальность природы человека и способы её религиозно-философской интерпретации м. Определение понятия этика. Мораль и нравственность. Метафизические основания этики. Соловьев. О первичных данных нравственности.

Философские предпосылки целостного понимания сущности религии. Религиозное сознание. Понятие Бога. Способы доказательства бытия Бога. Философские основания идеи образования. Этим непосредственно предполагается: то, что до каждого доходит, содержит в себе порядок и способ, каким оно бытие человека и фундаментальное философское настроение эссе каждого доходит. Доходчивость предписывает, что вообще может быть истинным, как должна выглядеть истина вообще и философская истина, в частности.

Paris: Les Edition de Minuit, В английском переводе - "Of Grammatology", что и с английского, и французского языков можно перевести как "относительно грамматологии", "нечто, относящееся. Индивидуальность, которая видит себя реальной в себе самой и для себя самой Самосознание овладело теперь понятием о себе, которое до сих пор было лишь нашим понятием о нем, а именно в достоверности того, что оно само есть вся реальность; цель же и сущность для него отныне.

3.1 Онтология в структуре философского знания - Философия для бакалавров

В моем опыте оно лишено качеств. Оно обнажённое, абсолютно обнажённое, и потому такое ценное — ценное, независимо от твоего состояния. Тебе не обязательно находиться в приподнятом настроении. Возможность расслабиться.

Нечто, чего мы не знаем Джордж Бишоп стал внимательно вглядываться в стоявшую перед ним чашу с апельсинами, а затем мысли его пошли в другую сторону.

Хайдеггер М. Основные понятия метафизики

Он начал с того, что провел четкую границу между характеристиками апельсинов, которые касались их видимой сущности. Нечто В существовании определенность его отличается, как качество; в нем, как существующем, есть различение — реальности и отрицания.